d_blagenoff

В Москве, наверное, золотая осень. И много народу. И вечеринки разные. Полонский написал мне, что ходил на какую-то
Freedom Party, которую организовала сигара Total Flame. И сигары, дескать, прекрасные, по-настоящему, причем это русские два мужика сделали, полгода провели в Никарагуа и Доминикане, во всем разобрались и сами придумали мешку... такого еще не было по-моему, чтоб всё всерьез. Но и ребята славные, Владимир Рощин и Максим (фамилию не расслышал, Полонский мне по телефону рассказывал очень возбужденно), оба бизнесмены, причем Рощин авантюрного плана, золото добывал, ну, впрямь, герой Джека Лондона... И девки красивые, и мужики яркие. А тут сидишь, глядишь на аккуратных чухонцев, сигары - в Таллинн ехать, студентки одна страшней другой, парни в очках с ноутом подмышкой, когда не говорят об умном, пьют пиво. А чаще всего пьют пиво и говорят об умном. А Полонский с Ташевским и со всей шайкой виски пьют островное и ром, сволочи, и приключений у них, блин, полно, и историй всяких. В общем, зло меня берёт за мой жизненный выбор.  

***
Говорить – жесть, молчать и поесть, ложиться в шесть, но потом,
Может он все-таки где-то есть, открытый и прочный дом?
 
Фамильный очаг, привычный уют, где не спросят вовек – кто идёт?
Где подождут, откроют, нальют, пусть я подлинно идиот.
 
Там погладит бабушка по голове, мама подаст боржом,
Не в Челюхе, не в Пушкино, не в Москве, где он тогда, мой дом?
 
На морском берегу, у границ января, где ветер, и шторм, и мгла,
Где жизнь отнюдь не случилась зря, но далеко меня завела.
 
Где страх и совесть, варенье и мёд, где сравненья гаснут в ночном
Воздухе влажном – соль и йод - стоит мой просторный дом.

Там по утрам тишина, покой, сумрак и детский смех,
Туда никогда не придёт за мной та, что ужасней всех.




А мне вот ничего не пишется...

1.  Вот, казалось бы, новый срок,
да на таких ветрах,
не то, чтоб даже и не пророк,
так, пустота в груди,
хитрый времени ход, снег лежит в горах,
дорога режет пространство, заманивает: иди.
На четерех колесах, в багажнике - палатка, рюкзак,
никаких вопросов к тому, что уже другой,
в голове бардак,
под сердцем - боль.
Виноват, - сам себе скажешь, - во всем том, что не сделал, уже виноват,
это движение к смерти, - отметишь, нелепо молчать о том...
что возвращаемся к юности, вряд ли меня убедят
Гершензон с Гольденвейзером и Мухаммед с Христом. 


2. Хватит, настроил воздушных замках, пора через них пройти,
не заметив сопротивления, не узнав туманов и облаков,
которые, по крайней мере, должны были лечь на пути
согласно логике соблазнов и пустяков.
Кайся, ходи на службу, цени уют,
репетируй свой страшный суд, происнося слова,
за дальним проливом тебя помнят, ждут
и улыбаются, понимая, как кружится голова.
Упасть на колени: я вас не достоин, вы были всегда
настолько правы, что я никак не достоин вашей любви,
то, что сам я придумал, не посоветовавшись с вами, чума, беда, -
не бойся милый, беги, лети, плыви,
двигайся к нам, другого для тебя нет пути,
и когда пройдешь через ночь,
заплати,
а мы попробуем тебе помочь.


 

Умерла Елена Боннэр. Почему-то заинтересовался я, как тема отражена в сети. И где-то прочитал в комментариях: :" Ей было 88 лет. лучше бы дальше жила, дольше мучилась. Ничего вы не понимаете в мести..."
Ну, в общем, улыбнулся: согласен. А так славно: нет на земле Елены Боннэр. Живём!

Originally posted by teh_nomad at Зерно вывозят на свалки, оно дешевле навоза.

 В истории (и смех, и море,

И рваный плащ чужих пиров),
 

Ты, объезжающий иное
(Мезень, Караганда, Хорог),
Один, со всем, во тьме сокрытый,
(Мы обеднеем, наследим),
Оскудевающий молитвой
Несообразный паладин.
Твой шёпот (шерсть и воздух горный),
Твоя отвага (шёлк и мёд),
Твой вздох настырный, мир просторный
(Утешит, насмешит, проймёт).
У президентского порога
Палач, наместник и судья,
Но далеко легла дорога,
Желтеющая колея.
Пускай земля моя пустеет,
И редкий стелется дымок,
Над остывающей постелью
Глубокий выдох, новый вдох.
То дышит сон страны изъятой
Из области крикливых стран,
Там воздух (ландыш, клевер, мята,
Нил, Сергий, Стефан, Севастьян). 

 Я умею выступать на официальных мероприятиях,
умирают ровесники, понятные мне ребята,
о них говоришь уверенно, обстоятельно,
общие девочки, негодяи, цитаты...
Пятый трамвай от Белорусского вокзала,
Пятидесятый трамвай до улицы Двинцев,
Поверь, эта власть меня заебала,
Ты не стоишь даже её мизинца.
Я говорил с ней, она говорит о тебе, и только,
Романтический герой на пяти континентах,
Такая узкая койка,
Сила момента.
Но, после всего, что снилось, ностальгия - это отнюдь не милость,
Возвращение невозможно, прощение - неуместно,
Мы здесь, они - там, вот всё, что переминилось,
И встретимся ли - неизвестно. 

 

Памяти Анатолия Головатенко


Мы долго спорили 
кто – первый
ты – первый

Теперь я засыпаю и думаю
где ты?
как набрать номер твоего телефона?

Я так боялся твоего полузабытья,
что теперь мне некому позвонить…

***

Куда-то начали исчезать мои записные книжки, 
Мысли - близняшки,
Любимые фишки,
Рисунки на промокашке…

Когда я ещё преподавал в гимназии, я помню, я рисовал,
Записывал обрывки перебранок, случайные фразы,
Потом случился завал
Всего и сразу.

То есть шли мы с Ташевским где-то возле Таганки, и Ташевский рек:
Подарю тебе на день рождения компьютер, ты тоже ведь человек,
Будешь работать в Лексиконе, разбирать Norton и Dos,
Легко находить решение, ответ на любой вопрос.

И я отвечал ему: опаньки, ну и дела,
Я буду соответствовать времени, не на Continental стучать до утра навзрыд,
И кто бы мог подумать, как далеко эта история нас всех завела,
Без обид,
Кем она помыкает, кому благоволит…

Но записи мои, дневники,  рисунки, в тетрадке стихи
Остались за перебором гитарным, за прощальным взмахом руки,
А у смерти глаза-васильки,
А у смерти пробор косой,
Она облачится в мантию и придёт босой,
Простоволосой, раскосой,
И шепнёт: замолчи, не смей задавать вопросы.

 

***
Ничего, что я не грущу,
Ищу-свищу, топочу,
Пощу и плачу другое,
Красное, белое, оранжевое, дорогое.

Часы от фиалок, костюм от  чужих теней,
Насколько жалок шёпот непрожитых дней,
Девушек, так и оставшихся на фотографиях и картинах,
Юных, невинных.

Страхи мои, совсем не те страхи, о которых во снах говорят
Святые и  вурдалаки, демоны и отряд
Кремлёвских курсантов, ведущих мира обзор
На выставке мумий, у дальних персидских скал.
Переиначь, кто длань простёр,
Кто доли алкал?

Законной доли, от четырех сторон
Света, тьмы, от порта пяти морей,
О той, кем выстроен и смирён,
Но не смирен, потому что так веселей.

Селена, Селена, жаль, что ты не она,
Не царевна-маревна, не покинутая страна,
Не Мария, не мрия, а не посреди небес
Повелительница сочинителей, под ударом и без,
С даром распахивать их имена, бросать семена и прочую шелуху
В кровоточащие борозды, открытые как на духу.

 Ищи себя, свищи вокруг да около
с той неизбежной, но намыленной петлей,
хитрющая, она стенала, охала
заламывала руки над тобой.

Окраина, где до сих пор не селятся
имеющие деньги и друзей,
проходишь и на всё глядишь рассеянно,
на снег, на дождь, на пьяненьких блядей.

Они кричат, но до тебя дозваться
не проще, чем дознаться, где Творец,
идешь, насвистывая, отрицаешь братство,
ладонью разминаешь леденец.

 В ближайшем номере hecho a mano  такой вот постскриптум:

МАНИФЕСТ НЕПОКОРЕННОГО КУРИЛЬЩИКА

                                               Текст Yves Belaubre.

                                               Перевод с французского Дмитрия Блаженова

 

Я человек и гражданин, взрослый и свободный, и я не подчинюсь диктату.

Я убеждён: то, что я люблю, не может меня убить, и поэтому я не прекращу курить.

Я воспитан на французской культуре, и я не приму закона, который жертвует свободой.

Я уважаю некурящих, и именно поэтому я не буду уважать анти-курящих.

Я не позволю себя маркировать маркером, потому что я не корова, которую маркируют. Я не стану посещать центры психологической помощи, потому что я не психопат и не безумец, неспособный отвечать за свои поступки.

Я не буду принимать канцерогенные таблетки, который распространяют фармацевты, потому что я сознательно выбираю наименее опасный из наркотиков, тот, который развивает вкус, дарит удовольствие и помогает общаться со множеством ярких людей.

Моей ноги не будет в кафе, ресторанах и отелях, отправляющих меня курить на улицу. Мы с друзьями самым естественным образом создадим секретное братство, которое будет собираться в преступных барах, ресторанах, отелях, чтобы вместе есть, пить, курить и свободно мыслить –

в ожидании свержения ДИКТАТУРЫ ГИГИЕНИСТОВ.